Правда без лицензии - Ксения Кирина

— Вы упали и разбились?! — ужаснулась Бьен.

— Как вы можете видеть, я жив-здоров. Я повис на ветке старой яблони и повторно колдовать не рискнул. Меня оттуда снял отец. Как вы можете догадаться, присловье про яблоко и яблоню в нашей семье не сходит с уст. Кстати, о яблоках… У вашей матушки есть какой-то секрет в яблочных пирогах?

— Наверное, есть, — Бьен невольно улыбнулась. — Но на то он и секрет, что известен только ей.

«Наедине» ближе к концу беседы перестало быть таковым — к чаепитию присоединился Понтик. Густав, спросив мнение Бьен (она ничуть не возражала), посадил ёжика на столик и налил ему чаю в блюдечко. Впрочем, печенье и кубики сахара Понтика интересовали гораздо больше, чем кипяток с заваркой, и обсуждение яблочных пирогов  сопровождалось громким хрустом.

К времени, когда чай был допит, серый воскресный рассвет пробился сквозь остатки субботних туч.

— Как вы себя чувствуете? — осведомился Густав.

— Намного лучше, — прислушавшись к себе, Правдиво признала Бьен. — Благодарю.

— Прекрасно. Но вам по-прежнему нужен отдых и настоящий плотный завтрак. Как только вы переоденетесь, я провожу вас до вашей квартиры, — на последнем слове просветитель подавил зевок, прикрывая рот ладонью.

Бьен внимательно посмотрела на него, и её поразила внезапная догадка.

— Вы, что же, не спали всю ночь?..

— Не беспокойтесь обо мне, ситуайена Грандин. Вам пришлось гораздо тяжелее, — Густав виновато улыбнулся. — Вы так неожиданно уснули здесь, на диване, и я опасался, что Остуда вернётся…

— А сами-то не боитесь свалиться от переутомления?

— Боюсь. Но хотелось бы быть уверенным, что хотя бы один из нас идёт на поправку.

Когда Бьен, сменив халат на свой бальный наряд, вышла в прихожую, то обнаружила, что аксиомант надел верхнюю одежду, ботинки и шляпу и прихватил трость, — как будто планировал от кого-то отбиваться (не исключено, что от сплетниц).

— Разве вы не собираетесь отдыхать? — уточнила Бьен, кутаясь в накидку.

— Сначала обновлю Печати Правды. Затем отдохну, после отдыха отвезу то, что осталось от чертей, в Сантуар, и загляну к вам в гости, часам к пяти. Если вы не против, — поспешно добавил Густав, открывая дверь.

— Я не против, — Правдиво сказала ему Бьен, набросила капюшон (просто на всякий случай) и вышла на лестничную площадку.

Пришлось выждать с минуту, пока Густав запрёт свою квартиру.

Отвод глаз — простой фокус, практически не требующий сил, но даже его Круадевер не позволил Бьен сотворить.

— Не стоит дразнить Правду по мелочам, — объявил он и сам всё сделал.

Бьен, признаться, сомневалась, что вообще необходимо отводить глаза кому-либо в шесть утра в воскресенье. Хотя если вспомнить полуночные бдения мадам Салвин… но то ночью, а то рано утром…

Пожалуй, всё-таки не стоит мешать великодушным порывам ситуайена просветителя.

Первым спустившись на второй этаж, Густав ещё раз применил аксиомантию — открыл дверь квартиры Грандинов, запертую изнутри (чтобы Бьен не пришлось стучаться или проходить сквозь створку).

Веритарчесса замешкалась на пороге, не зная, что сказать. Густав поклонился ей и отправился наверх.

Они не произнесли ни слова, — и всё же пожелали друг другу скорой встречи.

Закрыв дверь, Бьен осознала, как учащённо бьётся сердце, почти причиняя боль.

Как странно. Это и есть расставание влюблённых?

Всё произошедшее за ночь осталось за закрытыми дверями, и не было ничего такого, что могло бы вот так сразу нарушить душевный покой.

Ничего не произошло, потому что Густав не допустил. Бьен была полностью в его власти, а он… он… не сделал ни единого намёка на то, что описывалось в «Безвинных в нектарнике» (недо-поцелуй не в счёт).

«Возможно, ты не вызвала у него желания что-либо делать?» — мелькнула коварная возмутительная мыслишка, и Бьен чуть не рассмеялась над собственным секундным раздражением.

Позволь Круадевер себе лишнее — был бы охальник, а раз не позволил — значит, все его комплименты об её привлекательности не более чем пустые слова. Как ни поверни, Густав оказывался виноват, — а всё потому, что мужчина!

В квартире Грандинов, как и почти во всём Иннакарте, царила грузная сонная тишина. Собственное дыхание казалось оглушительным.

Бьен, стараясь как можно меньше шуршать платьем, разулась, взяла туфли в руки и на цыпочках прокралась в свою комнату.

Медея уже не спала, — если вообще ложилась. Одетая в своё домашнее платье, она сидела на заправленной кровати и расчёсывала кудри, отчего они распушились вокруг лица чёрной тучей; парик лежал на столике. От макияжа хлосса избавилась. Её улыбка показалась Бьен хищной и даже зловещей.

— Ну, как всё прошло? Что у вас было? — с нетерпеливым предвкушением спросила Озорница Мэдди.

— Ничего у нас не было! — воскликнула Бьен, заливаясь жарким румянцем.

Медея недоверчиво усмехнулась, но усмешка почти сразу сбежала с её лица, сменившись разочарованием. Ведь Бьен сказала Правду.

— Ну-ка, рассказывай всё по порядку, — велела хлосса.

Подобными соображениями и переживаниями Бьен не привыкла делиться, но вдруг поняла, что ей хочется кому-то рассказать. Несколько дней назад она бы поговорила с Мелиссой, но сейчас… Общество никогда не посмело бы сравнивать Медею и Мелиссу в пользу первой, ведь вторая из кожи вон лезла, чтобы соответствовать требованиям (или же замаскироваться). И как замечательно, что Бьен не была в него вхожа.

Выслушав сбивчивый рассказ Бьен, Медея возмущённо воскликнула:

— То есть, он с тобой по Правде обнимался, нежничал, тебя раздел — и ничего?! Его там, на балу, никто по голове не бил?

— Вроде бы нет, — Бьен с облегчением выпуталась из платья и накинула уже свой родной халат.

Облегчение она испытывала ещё и потому, что Густав Вправду не поддался соблазну. Если бы поддался, они оба получили бы удовольствие (в этом начитанная Бьен была уверена), но как потом пришлось бы себя держать?..

— И даже поцеловал не по-настоящему, — похоже, Медея восприняла это как личное оскорбление. — А ещё Правдотворец! Хм… Может, он девственник, начитавшийся запрещённых стихов?

— Тогда зачем бы ему упоминать о раздевании женщин?

— Кто же их знает, этих просветителей, чем они там в Сантуаре занимаются! — заявила Медея с видом того самого (сантуарского) знатока — мол, вслух изъясняться не стану, всё и так очевидно. — Насколько я понимаю, он сказал Правду, иначе ты