Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

Мира кашлянула.

— Прекрасно. Вы оба страдаете с выражением лиц, будто это оплачивается. Теперь слушайте меня. Следующее занятие с Пепельной памятью запрещено до моего разрешения. Любые поездки — запрещены. Слова “я должен” и “я сама” временно считаются признаками бреда.

— Мира, — сказал Артарион.

— Ты хочешь спорить, лёжа с меткой у сердца?

Он промолчал.

— Хороший мальчик, — сказала она зло. — Всего тридцать один год, а уже учится.

Элина посмотрела на письмо Марты.

— Нужно найти, кто первым перечеркнул крыло.

— Нужно, — сказала Мира. — Но не сегодня.

— Орден вернётся.

— Да.

— Селеста знает, что письмо у нас.

— Да.

— Лиора осталась там.

Мира не ответила сразу.

— Да.

Элина закрыла глаза.

Перед ней снова всплыло запястье Лиоры, золотой браслет, кровь, три точки. Не улыбка. Не победа. Клетка.

Артарион тихо сказал:

— Мы вытащим её.

Она открыла глаза.

— Не обещайте то, чего не можете.

— Тогда так: я помогу тебе попытаться.

— С меткой у сердца?

— С ней я тоже пока умею быть неприятным.

Мира резко поставила миску на стол.

— Ещё одна героическая фраза, и я дам тебе такой настой, что ты сутки будешь неприятен только подушке.

Элина впервые за весь день рассмеялась.

Коротко.

Устало.

Почти испуганно от самого звука.

Артарион посмотрел на неё так, будто этот смех был страннее нападения Ордена. Потом его лицо смягчилось на мгновение — не улыбкой, нет. Просто чем-то человеческим, что обычно пряталось глубже метки.

И именно в эту минуту за дверью лазарета раздался стук.

Не тревожный.

Не торопливый.

Один раз.

Потом второй.

Ренн вошёл, держа в руке серый плащ одного из нападавших.

— На склоне нашли троих мёртвых, двое ушли ранеными. Остальные скрылись. У одного под воротом была вот эта вышивка.

Он развернул край плаща.

На внутренней стороне, там, где знак должен был касаться кожи, была вышита раскрытая книга и ветвь боярышника.

Элина медленно поднялась.

— Рэйс?

Ренн кивнул.

— Люди Ордена пришли не просто с благословения Селесты. Их провели через родовые ходы дома Рэйс.

Мира тихо выругалась.

Артарион попытался сесть. Элина и Мира одновременно сказали:

— Лежите.

Он лёг обратно.

Ренн положил плащ на стол рядом с письмом Марты.

Из его складки выпала маленькая деревянная дощечка.

Обугленная по краям.

На ней было вырезано одно имя.

Не Томас.

Не Элина.

Каэл.

Элина смотрела на дощечку, и холод медленно поднимался от пола к коленям.

Имя брата Артариона больше не было только в прошлом.

Орден принёс его к их воротам, как ключ ко второму удару.

Глава 13. Не спасай меня ценой себя

Имя Каэла лежало в чаше с солью.

Деревянную дощечку не положили рядом с письмом Марты, лентой Лиоры и обломком воска. Мира запретила. Сказала, что некоторые вещи лучше сначала посолить, проклясть вслух и только потом решать, достойны ли они лежать на одном столе с человеческими документами.

Соль вокруг дощечки темнела.

Медленно, от краёв к середине, будто вытягивала из дерева старую грязь. Буквы имени оставались целыми: Каэл. Вырезаны неровно, но бережно. Не рукой Ордена. Те любили прямые линии, холодные знаки, вымеренную жестокость. Здесь нож дрогнул на второй букве, чуть глубже ушёл в дерево на последней.

Это имя вырезал человек, который помнил.

Или хотел, чтобы кто-то так подумал.

Элина сидела у стола в лазарете, закутавшись в грубую шерстяную шаль. Травы Селесты всё ещё держались в крови: голова была тяжёлой, пальцы временами немели, запахи становились то слишком резкими, то исчезали вовсе. Мира дала ей три настоя, один из которых оказался настолько отвратительным, что Элина всерьёз задумалась, не является ли лекарка тайной родственницей Селесты по части вкуса.

— Не смотри на неё так, — сказала Мира.

— На дощечку?

— На себя через дощечку. У тебя лицо человека, который уже успел принять чужую вину в хозяйство и ищет, куда её поставить.

Элина подняла глаза.

Мира резала сухой корень на мелкие тонкие пластинки. Делала это быстро, зло, с таким видом, будто виноват во всём именно корень.

— Это имя его брата.

— Знаю.

— Орден принёс его к воротам.

— Тоже знаю.

— Они ударили по Артариону через это имя.

— И это знаю. Я была там, помнишь? Кричала на всех и пыталась не дать двум упрямым людям умереть в одном дворе.

Элина посмотрела на койку у дальней стены.

Артарион спал.

Или изображал сон так убедительно, что даже Мира позволила ему остаться в покое. После нападения он потерял сознание не сразу. Сначала спорил, что может сесть. Потом пытался спросить о дозорах. Потом, когда Мира пообещала привязать его к койке ремнями для буйных пациентов, вдруг замолчал, будто тело наконец вырвало у воли право на последнее слово.

Теперь он лежал бледный, с повязками на груди и запястье. Высокий ворот больше не скрывал метку. Мира закрыла её тканью, пропитанной тёмным лекарством, но по краям всё равно проступал красноватый жар. Не сильный. Достаточный, чтобы помнить: меньше месяца.

Элина оторвала взгляд.

— Я назвала имя Каэла.

— Да.

— И отразила удар.

— Отчасти.

— Почему?

Мира сложила корень в ступку.

— Потому что Орден привязал удар к имени, которое уже было в проклятии Артариона. Ты назвала имя правильно. Не как обвинение, не как печать, не как приманку. Просто как имя. Иногда этого достаточно, чтобы чужая магия споткнулась.

— Иногда?

— Ты хочешь, чтобы я врала увереннее?

— Нет.

— Тогда иногда.

Мира начала толочь корень. Сухой стук ступки заполнил лазарет.

Элина взяла чашу с солью ближе, но не коснулась дощечки. После вчерашнего она уже понимала: всякая вещь, связанная с отречением, смертью или памятью, может оказаться дверью без ручки с её стороны.

— Её сделал не Орден, — сказала она.

— Почему думаешь?

— Слишком неровные буквы. И дерево не свежее. Оно было где-то раньше. Может, на двери. Может, в комнате. Не знаю.

Мира перестала толочь.

— Не трогай.

— Я и не трогаю.

— Ты уже трогаешь глазами. У тебя это тоже опасно.

Элина откинулась на спинку стула.

— Вы всех так хорошо читаете?

— Нет. Только больных, влюблённых, умирающих и людей, которые отчаянно делают вид, что не являются первыми тремя.

— К кому из них отношусь я?

— Сегодня? К раздражающим.

Элина почти улыбнулась, но усталость забрала улыбку на полпути.

Дверь лазарета открылась, и вошёл Ренн. На нём всё ещё был дорожный плащ, испачканный снегом и сажей. На щеке — тонкий порез, который он, очевидно, не считал достойным внимания. В руках он держал кожаную сумку.

Мира сразу нахмурилась.

— Если это ещё одна проклятая вещь, положи её в угол и скажи ей, чтобы вела себя