Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

— Это было у одного из убитых на склоне.

— Значит, приличий ждать поздно.

Ренн положил сумку на свободный край стола и развязал ремни.

Внутри лежали свёрнутые карты, маленький костяной футляр, две узкие ампулы с зелёной жидкостью, похожей на ту, что Селеста разбила в доме Рэйс, и пачка записей, перевязанных чёрной нитью.

Элина невольно подалась вперёд.

Мира тут же хлопнула ладонью по столу.

— Руками не лезть.

— Я даже не...

— Думала. Я слышала.

Ренн разложил вещи сам.

— Карта северного склона. Схема внешних ворот. Внутренний двор. Здесь отмечены дощечки с именами.

Элина почувствовала, как холодно стало в груди.

— Они знали.

— Да. Кто-то видел двор изнутри.

— Не обязательно был здесь, — сказал Артарион.

Голос прозвучал хрипло.

Все трое повернулись к койке.

Он открыл глаза. Серые, мутные от боли и лекарств, но уже слишком внимательные для пациента, которому приказали спать.

Мира упёрла руки в бока.

— Я тебе что сказала?

— Не помню.

— Лжёшь. Значит, уже лучше.

Артарион попытался приподняться. Мира двинулась к нему, но Элина оказалась ближе и встала первой.

— Лежите.

Он посмотрел на неё.

— Это приказ?

— Нет. Месть за все ваши настойчивые просьбы.

— Справедливо.

Он остался лежать, хотя по лицу было видно, как ему это не нравится.

Ренн подошёл ближе с картой.

— Ты сказал, не обязательно был здесь.

— Схему двора можно восстановить по рассказам. Дети у ворот, дощечки, лазарет, северная стена — об этом слышали в городе. Люди говорят. Особенно когда считают, что говорят о жалких изгнанниках, а не о военной крепости.

— Но карту сделал не случайный слушатель. Слишком точно.

— Тогда у нас есть утечка.

Мира резко сказала:

— Только попробуй сейчас начать допросы. Я отваром вырублю.

Артарион закрыл глаза на мгновение.

— Не начну.

— Хороший умирающий дракон. Учится на угрозах.

Элина взяла край карты через ткань, не касаясь отметок пальцами.

— Здесь крест у западной арки.

Ренн наклонился.

— Там висит моя дощечка.

— Почему она отмечена иначе?

На карте рядом с западной аркой был не простой круг, как у остальных имён, а маленькая косая черта.

Ренн присмотрелся.

— Это знак не цели. Это знак наблюдения.

— Кто-то хотел проверить, как удар по именам подействует на вас?

— Возможно.

— Или хотели, чтобы ты бросился защищать детей, — сказал Артарион. — Зная, что я вмешаюсь.

Ренн сжал челюсть.

— Значит, нападение было не на Элину.

— На всех, — сказала Мира. — Так обычно и бывает с подлецами. Целятся в одного, а грязью пачкают двор.

Элина смотрела на пачку записей, перевязанных чёрной нитью.

— Что там?

Ренн снял нить ножом.

— Отчёты.

— Чьи?

— Без подписи.

Он развернул первый лист.

Почерк был мелкий, ровный, сухой. Не Селестин. Не Валериана, если судить по нескольким строкам, которые Элина видела в следах приглашения. Это был почерк человека, привыкшего наблюдать и не иметь мнения на бумаге.

Ренн начал читать вслух:

— “Объект северный. Метка рассвета сохраняет прежний ход. Ускорение возможно при контакте с женской пепельной линией. Морвэйн ищет носителя самостоятельно, но не обладает полными сведениями о линии Марты Рэйс.”

Элина подняла голову.

Артарион не шелохнулся.

Но в комнате что-то изменилось.

Мира медленно повернулась к нему.

— Артарион.

Он открыл глаза.

Элина смотрела на него.

— Вы искали носителя?

Он молчал.

Вот и ответ.

Сначала она почувствовала не гнев. Пустоту. Ту же короткую тишину внутри, которая наступает за миг до того, как боль понимает, куда ей ударить.

— Когда? — спросила она.

Артарион попытался сесть. На этот раз Мира не удержала — только подложила под спину свёрнутое одеяло резким движением.

— До встречи с тобой.

— Это очевидно. Насколько до?

Он посмотрел на лист в руках Ренна.

— Год назад.

Мира закрыла глаза.

— Проклятый ты человек.

Элина не отвела взгляда.

— Год назад вы уже знали о линии моей матери?

— Не о тебе. О линии.

— Это не ответ.

— О Марте Рэйс я узнал из старого донесения. Не из полного архива. Там было сказано, что женская линия дома Рэйс могла быть связана с клятвой моего рода. Я искал сведения.

— Искали носителя.

— Да.

Слово упало между ними без защиты.

Элина вспомнила мост. Снег. Его руку, протянутую ладонью вверх. “Я не спасу из жалости”. Он говорил честно. Почти. Именно в этом “почти” теперь и раскрывалась рана.

— Когда вы нашли меня у моста, — сказала она, — вы уже понимали, кем я могу быть.

— Да.

— И всё равно сказали, что не искали меня.

— Тебя — не искал.

— Как удобно точно выбирать слова.

Он выдержал удар.

— Да.

Мира тихо выругалась.

Элина поднялась.

Голова тут же закружилась, но она удержалась за стол. Мира шагнула к ней, потом остановилась. Поняла: сейчас не лекарство.

Сейчас нельзя отнимать у человека право стоять, даже если он стоит плохо.

— Вы нашли девочку, которую только что вычеркнули, — сказала Элина. — Девушку без дома, без защиты, без имени. И уже знали, что её кровь может быть полезна вашему проклятию.

— Да.

— Почему не сказали сразу?

Артарион посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что боялся, что ты уйдёшь.

Ответ был хуже оправдания.

Честнее.

Грязнее.

— Значит, вы всё же хотели удержать меня.

— Я хотел выиграть время.

— Для себя.

— Да.

Она кивнула медленно.

— Благодарю. Теперь всё звучит достаточно ясно.

— Элина.

— Не надо.

— Я не знал, что ты дочь Марты, пока Тирс не сказал у ворот. Не знал, что Селеста связана с Валерианом, пока ты не вскрыла письмо. Не знал, что твоя мать могла быть использована в клятве Каэла. Но знал, что носитель пепельной линии может спасти меня. И надеялся, что ты окажешься ею.

— Надеялись, пока я замерзала в снегу?

Он резко побледнел.

Не от проклятия.

— Нет.

— А как это выглядело в вашей голове? Счастливый случай? Девушка без рода сама упала к вам на мост, и вот, наконец, можно не умирать?

— Это жестоко.

— Да.

— Но не совсем ложно.

Элина отвернулась.

Если бы он защищался, она могла бы ненавидеть его проще. Если бы сказал, что всё ради крепости, ради истины, ради борьбы с Орденом, можно было бы разорвать сделку и уйти, не оглядываясь. Но он говорил то, что не украшало его. И это не отменяло предательства. Только делало его человеческим.

А человеческое предательство ранит хуже, потому что в нём можно узнать страх.

— Я подписала условия, — сказала она. — Одно из них было о правде.

— Я нарушил его до того, как подписал.

— Вы думаете, это лучше?

— Нет.

— Хорошо. Значит, хотя бы не совсем потеряли рассудок от лекарств.

Ренн стоял у стола с отчётом в руках и смотрел в сторону. Ему