Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

— Дом ничего не вспоминает, — выговорила Элина.

Слова давались тяжело.

Селеста повернулась к ней с интересом.

— Всё ещё споришь?

— Дом... хранит следы. Вы их используете.

Селестина улыбка стала тоньше.

— Марта тоже была способной. До определённого предела.

Элина почувствовала, как внутри, сквозь горечь трав, поднимается злость. Не бурная. Медленная. Тяжёлая. Как камень, который слишком долго лежал на дне и наконец сдвинулся.

Её всю жизнь усыпляли этой горечью.

Не только дар.

Её саму.

Каждый раз, когда она была слишком печальна. Слишком тревожна. Слишком жива. Ей давали чашечку из рук Селесты, и мир становился мягче, глуше, послушнее. Она называла это слабостью. Бездарностью. Сонливым характером. А это была работа.

Долгая.

Терпеливая.

И сейчас Селеста снова рассчитывала, что привычка окажется сильнее выбора.

Элина сжала письмо.

Пальцы почти не слушались.

— Вы ошиблись, — сказала она.

Селеста подняла бровь.

— В чём?

— Я больше не ребёнок, который думает, что горькое пьют для пользы.

Она резко разорвала рукав платья у запястья зубами и прижала голую кожу к письму Марты.

Не ради красивой магии.

Ради следа.

Бумага помнила руку матери. Чернила помнили спешку. Щётка, спрятанная у неё за поясом, помнила сто движений по волосам и одно спрятанное предупреждение. Всё это не говорило, не требовало, не вело. Просто было.

И Элина выбрала держаться за это, а не за запах Селестиной отравы.

Серые линии проступили на коже.

Не вспышкой. Не чудом.

Как ожог, который наконец перестал скрываться.

Белая сеть дома дрогнула.

Селеста шагнула назад.

— Невозможно.

— Вы слишком долго учили меня засыпать, — сказала Элина. — Но не учили умирать по приказу.

Она положила ладонь на стену.

Белые линии родовой сети попытались втянуться в её кожу, признать, связать, назвать. Элина чувствовала, как старый закон ищет фамилию, через которую можно приказать. Рэйс. Дочь. Ветвь. Собственность.

И каждый раз находил черту, проведённую костяным пером в нижней часовне.

Они сами сделали её неудобной для своей клетки.

— Я вычеркнута, — сказала она. — Ваш закон не может держать пустое имя.

Сеть погасла.

Не вся сразу. Сначала в коридоре. Потом за дверью комнаты Марты. Потом дальше, по стенам, уходя в глубину дома, как тухнущие свечи после плохой молитвы.

Ренн не стал ждать.

Он ударил первого стражника рукоятью меча в висок, второго сбил плечом в стену. Артарион, всё ещё поддерживая Элину, перехватил руку третьего, вывернул оружие и оттолкнул его так, что тот рухнул на колени, хватая воздух.

Селеста отступила в тень коридора.

— Это ещё не конец, Элина.

Элина попыталась ответить, но горечь снова поднялась к горлу. Она пошатнулась.

Артарион крепче удержал её.

— Уходим.

— Письмо...

— У тебя.

Она не сразу поняла, что всё ещё держит его.

Севериан стоял у стены. Не двигался. Не пытался остановить их. Не пытался помочь Селесте. Смотрел на Элину так, будто впервые видел не дочь, не ошибку, не угрозу дому, а итог каждого своего молчания.

Она остановилась перед ним.

Артарион хотел сказать что-то, но промолчал.

Элина подняла голову. Травы в крови мешали говорить, но этот разговор она не могла отложить.

— Вы любили меня? — спросила она.

Севериан вздрогнул.

Селеста в конце коридора тихо рассмеялась.

Но Элина смотрела только на отца.

— Хоть когда-нибудь?

Он открыл рот.

Закрыл.

В его глазах мелькнуло столько невысказанного, что когда-то прежняя Элина, возможно, ухватилась бы за это как за доказательство. Она бы решила: он просто не умеет, ему трудно, он боится, но где-то там, под камнем, любовь есть.

Сегодня ей нужны были не намёки.

Не глубины.

Не молчание, которое ребёнок должен сам переводить в нежность.

— Я пытался сделать тебя безопасной, — сказал Севериан.

Элина кивнула.

Медленно.

Будто он ответил именно так, как должен был, чтобы окончательно закрыть последнюю дверь.

— Тогда прощайте, лорд Рэйс.

Не отец.

Он услышал.

Лицо его стало пустым.

Не злым. Не холодным.

Пустым — как дом, в котором наконец погасли все окна.

Элина развернулась и пошла к выходу, опираясь на Артариона. Ренн шёл первым, проверяя каждый поворот. За спиной оставались комната Марты, отец, Селеста, стражники на полу, погасшая родовая сеть и дом, который больше не имел права называть её своей.

У садовой калитки Элина почти упала.

Артарион поднял её на руки без вопроса.

На этот раз она не сказала “не трогайте”.

Сил не было.

Да и, возможно, впервые прикосновение не забирало у неё выбор, а несло туда, где она ещё могла его сделать.

За спиной, из глубины дома Рэйс, донёсся звон разбитого стекла.

Селеста злилась.

Хорошо.

Уже в экипаже, когда Ренн захлопнул дверцу, а кони рванули к переулку красильщиков, Элина разжала пальцы и посмотрела на письмо матери.

Чернила не пострадали.

Но под последней строкой, там, где раньше была пустая бумага, проступили ещё несколько слов. Не свежие, не новые. Просто спрятанные до тех пор, пока дочь не перестанет быть дочерью дома Рэйс.

“Если Севериан выберет тишину, не оставайся рядом, чтобы согревать её собой.”

Элина смотрела на строку долго.

Потом закрыла глаза.

И впервые не стала придумывать отцу оправданий.

Глава 12. Когда дракон падает на колени

Мира встретила их у ворот с миской соли в одной руке и ножницами в другой.

— Кто отравлен? — спросила она вместо приветствия.

Экипаж ещё не остановился до конца. Ренн спрыгнул первым, открыл дверцу, и холодный воздух ворвался внутрь вместе с шумом двора. Элина попыталась выйти сама, но ноги не приняли её вес. Пол кареты наклонился, каменные стены крепости поплыли в сторону, и она ухватилась за край сиденья.

Артарион подхватил её раньше, чем она успела упасть.

— Я могу идти, — сказала она.

Голос прозвучал так, будто принадлежал кому-то, кто давно не ел и ещё дольше не спал.

— Можешь, — ответил Артарион. — Но плохо.

Он вынес её из экипажа.

На дворе пахло снегом, лошадьми, дымом из кухонных труб и Мириной злостью. Злость Мира носила с собой почти как лекарственный мешочек: запах резкий, действие мгновенное.

— Я спрашивала, кто отравлен, — сказала она.

— Я, — ответила Элина.

— Разумеется. Ты у нас сегодня собираешь всё редкое, опасное и дурно пахнущее.

Мира поднесла к её лицу маленькую тряпицу, пропитанную чем-то кислым. Элина вдохнула и закашлялась. Мир стал чуть чётче.

— Чем?

— Травы Селесты. Те, которыми она подавляла дар.

Мира перестала ругаться глазами.

Это оказалось страшнее обычной ругани.

— В лазарет. Сейчас.

— Сначала письмо, — сказала Элина.

— Сначала ты перестанешь выглядеть как недоваренная свеча.

— Письмо матери у меня.

Она сама удивилась, как цепко держит свиток. Пальцы онемели, ногти впились в