Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

— Не знаю. На чём держится его проклятие?

— Потом!

— Сейчас!

Мира прижала ладонь к груди Артариона, не к метке, рядом, и выругалась.

— На старой клятве крови. На обвинении. На имени его брата, если верить тому, что вы привезли из дома Рэйс. Но я не знаю, как это связано с ударом Ордена!

Элина посмотрела на Артариона.

Он едва держался в сознании.

— Имя брата, — сказала она. — Как его звали?

Артарион резко поднял взгляд.

— Нет.

— Как?

— Не используй.

— Они уже используют.

Он сжал её запястье, забыв спросить. Но хватка была слабой. От этого стало страшнее, чем если бы он удерживал её силой.

— Нельзя, — сказал он. — Его имя... связано с клятвой.

— Именно поэтому.

— Элина.

— Вы хотите умереть так, чтобы никого не обременить? Не получится. Мне уже неудобно.

Он попытался усмехнуться. Не смог.

— Каэл, — сказал он почти беззвучно. — Его звали Каэл Морвэйн.

Имя легло между ними тяжело.

Не как магический ключ.

Как память человека, которого семь лет называли причиной чужого позора.

Второй белый удар сорвался со склона.

Элина не успела подумать.

Она положила ладонь на камень двора, туда, где от силы Артариона остался тёмный след.

— Каэл Морвэйн, — сказала она.

Мира резко схватила её за плечо.

— Ты не знаешь, что делаешь!

— Знаю. Называю мёртвого правильно.

Белая линия ударила.

Но не дошла до Артариона.

На камне перед Элиной проступил тёмный отпечаток крыла. Не рисунок. След жара, оставшийся от выпущенной силы. Когда она произнесла имя, след стал глубже, будто в камне открылась давно забитая трещина. Белый удар Ордена вошёл в этот след и рассыпался на мелкие искры.

Не исчез без цены.

Элина почувствовала, как у неё из носа пошла кровь.

Мира выругалась так страшно, что Томас за стеной, наверное, узнал новые стороны языка.

— Достаточно!

Но на склоне высокий человек с повязкой отступил.

Ренн увидел и отдал приказ. Пепельные воины ударили с двух сторон. Лучники со стены послали стрелы не в людей, а в их знаки. Один за другим белые глаза гасли, чернели, падали в снег.

Орден не побежал.

Отступил.

Организованно.

Именно это обещало, что вернутся.

Когда последний серый плащ исчез за северными камнями, двор крепости ещё долго не двигался.

Потом всё началось разом.

Кто-то крикнул, что двое ранены у ворот. Мира приказала нести их в лазарет и одновременно не сметь трогать Артариона без неё. Ренн отправил всадников проверить склон. Томас плакал над своей дощечкой и уверял хорька, что тот тоже не стёрся, хотя у хорька никакой дощечки не было.

Артарион всё ещё стоял на коленях.

Элина сидела перед ним на камне, прижимая ладонь к носу. Кровь капала на платье Тиссы. На пепельно-серой ткани она казалась почти чёрной.

— Она меня убьёт, — сказала Элина.

Мира подумала, что это о ней.

— Кто?

— Тисса. За платье.

Артарион всё-таки усмехнулся.

И тут же согнулся от боли.

Мира поймала его за плечо.

— В лазарет. Сейчас. И если кто-нибудь скажет “я могу идти”, я лично добью.

На этот раз Артарион не сказал.

Это оказалось самым страшным.

Лазарет не вместил всех.

Двух раненых уложили на столы в соседней комнате. Одного воина перевязывала Тисса, которая ругалась на кровь с таким видом, будто это оскорбление ткани. Ренн ушёл к северной стене, но оставил у дверей двух людей. Томаса отослали вниз вместе с другими детьми. Он не хотел уходить, пока Элина не пообещала, что его дощечку снимут, почистят и перепишут заново.

— С большой буквы? — спросил он сквозь слёзы.

— С огромной, — сказала она.

Теперь она сидела у стены в лазарете, пока Мира работала с Артарионом.

Его уложили на узкую койку. Камзол разрезали. Тисса всё-таки увидела и сказала только:

— Лучше камзол, чем грудь.

Потом ушла за чистой тканью, не желая показывать, что у неё дрожат руки.

Метка Артариона была открыта.

Элина раньше видела её. Но тогда это была трещина, страшная и всё же ограниченная. Сейчас она стала сетью. Чёрно-красная линия шла от ключицы вниз, огибала ребро, тянулась к сердцу и уже касалась его края тонким раскалённым остриём.

Мира не шутила.

Совсем.

Она смешивала что-то в миске, резала корень, прикладывала к коже влажные полосы, меняла их, когда те темнели. Артарион лежал молча. Слишком молча. Только пальцы иногда сжимали край простыни.

— Скажите, что нужно делать, — сказала Элина.

— Сидеть и не падать, — ответила Мира.

— Я серьёзно.

— Я тоже. У тебя в крови травы Селесты, магический откат после имени Каэла и носовое кровотечение. Ты сейчас полезна как человек, который не добавляет мне ещё одну койку.

Элина замолчала.

На столе рядом с Мирой лежал обугленный знак брата Артариона, письмо Марты, окровавленная лента Лиоры и осколок воска. Четыре вещи. Четыре двери в одну и ту же грязную комнату прошлого.

Мира наконец отступила от койки.

— Он будет жить?

Вопрос сорвался сам.

Мира посмотрела на неё.

Не мягко.

Честно.

— Сегодня — да.

Элина поняла, что не хочет следующего вопроса.

Но задала.

— А дальше?

Мира сняла окровавленные перчатки и бросила их в миску с солью.

— Дальше метка ускорилась. Сильно.

Артарион открыл глаза.

— Не надо.

— Молчи. Ты уже достаточно наговорил своим героическим идиотизмом.

— Мира.

— Нет. Ты хотел честности? Получай при свидетеле.

Элина встала, хотя голова возмутилась сразу.

— Сколько?

Мира посмотрела на Артариона.

Он отвернулся.

И это было ответом раньше слов.

— Меньше месяца, — сказала Мира.

Тишина после этих слов была не пустой. Она была полной: дыханием раненых за стеной, потрескиванием очага, каплей настоя, сорвавшейся с края ложки, шорохом бинта в руках Тиссы за дверью.

Меньше месяца.

Не несколько месяцев, как он сказал в малом зале.

Не “если проклятие останется прежним”.

Оно уже не осталось.

Элина медленно подошла к койке.

Артарион смотрел в потолок.

— Вы знали, что так будет, если раскроете силу? — спросила она.

— Предполагал.

— Не используйте это слово.

Он закрыл глаза.

— Да.

Она хотела ударить его.

Не сильно. Просто чтобы сбить эту проклятую привычку умирать молча и считать это чем-то достойным.

Вместо этого сказала:

— Вы спасли имена на дощечках.

— Не все.

— Большинство.

— И чуть не отдал им тебя вторым ударом.

— Вы приняли удар собой.

— Именно это я и называю плохим расчётом.

Элина сжала пальцы.

— А я называю плохим расчётом не сказать мне, что вас осталось меньше месяца.

Он повернул голову.

— До сегодняшнего дня было больше.

— Теперь нет.

— Теперь нет.

Они смотрели друг на друга.

Без красивых признаний. Без внезапной нежности. Между ними лежала не любовь, а слишком много правды, чтобы прежнее недоверие