Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Спрячьте. Не в моей комнате. Не у Артариона. У себя.
Лекарка посмотрела на бумагу и, не задавая вопросов, взяла её двумя пальцами.
— Кто уже читал?
— Я. Артарион.
— Сколько опасного?
— Всё.
— Прекрасно. Люблю короткие диагнозы.
Мира сунула свиток в кожаную трубку у пояса и повернулась к Артариону.
— А ты?
— Что я?
— Не делай это лицо. Оно у тебя для глупых солдат и зеркала. Я спрашиваю о метке.
Ренн закрыл дверцу экипажа.
— В доме Рэйс была родовая сеть. Она зацепила его клятву.
— Насколько? — спросила Мира.
Артарион ответил не сразу.
Элина повернула голову.
— Насколько?
Он посмотрел на неё.
Вчера, возможно, он снова сказал бы “терпимо”. Сегодня после нарушенного условия уже не мог.
— Сильно.
— Рубаху снять, — сказала Мира.
— Во дворе?
— Можешь в лазарете. Можешь здесь. Я не стесняюсь, а у двора давно нет невинности.
Артарион не двинулся.
И тогда Элина увидела то, чего не замечала в экипаже: он держался прямо слишком старательно. Плечи неподвижны. Дыхание ровное, но неглубокое. Правая рука, та, что поддерживала её, теперь была сжата в кулак так крепко, что побелели костяшки.
— Вы опять молчали, — сказала она.
— Нет. Я сказал, что сильно.
— Когда мы уже приехали.
— В дороге твоя отрава была важнее.
— Не вам решать, чья смерть важнее в текущую минуту.
Мира подняла палец.
— Вот. Вот это мне нравится. Продолжай, но после того как я вытащу из тебя Селестину гадость.
Артарион сделал шаг к лазарету.
И остановился.
Не резко. Без красивого падения. Просто тело на мгновение отказалось выполнять его волю. Колено дрогнуло. Он удержался, поставив руку на борт экипажа, и этого хватило, чтобы весь двор изменился.
Гарт перестал ругаться у кухни.
Томас, державший своего хорька под мышкой, замер с открытым ртом.
Ренн оказался возле Артариона сразу.
— Милорд.
— Не надо.
— Надо, — сказала Мира.
Элина хотела подойти, но земля под ногами неприятно качнулась. Мирин кислый запах уже не помогал. Горечь Селесты возвращалась волнами: в горло, в виски, в пальцы. Всё казалось покрытым тонкой зелёной плёнкой.
Артарион всё-таки оттолкнулся от экипажа и пошёл сам.
Три шага.
Четвёртый.
На пятом ворота крепости ударили тревожным колоколом.
Один раз.
Не учебный сигнал. Не приезд гостей.
Опасность у стены.
Ренн развернулся к башне.
— Откуда?
Лучник сверху крикнул:
— Северный склон! Люди в сером! Без гербов!
Мира выругалась.
— Сейчас? Конечно сейчас. У злодеев тоже есть талант выбирать самую неудобную минуту.
Артарион выпрямился.
Боль исчезла с его лица так быстро, что Элина поняла: не исчезла. Он просто закрыл её там, куда никто не мог дотянуться без ножа.
— Сколько? — спросил он.
— Не меньше двадцати!
Ренн уже отдавал приказы:
— Лучники на стену. Дети в нижний зал. Гарт, кухню закрыть. Тиссу к западной лестнице. Никого во двор без оружия.
Двор задвигался мгновенно. Не паникой — порядком. Люди, которые ещё час назад чистили морковь, латали ремни и спорили с хорьком, вдруг стали частью крепости. Двери закрывались. Луки поднимались. Короткие фразы летели через двор, и каждая знала своё место.
Элина попыталась шагнуть к лазарету.
Мира схватила её за плечо.
— Ты со мной.
— Нет.
— Да. С тобой в крови трава, которая глушит дар и может остановить дыхание, если решит завершить работу красиво.
— Они пришли за мной.
— И это значит, что надо облегчить им задачу, рухнув посреди двора?
Элина обернулась к воротам.
Северный склон поднимался за крепостью острым каменным плечом. Оттуда к стене спускались фигуры в серых плащах. Они двигались не строем, но слишком слаженно для разбойников. Без знамён. Без криков. Лица скрыты капюшонами. На руках — короткие арбалеты и тонкие клинки.
Орден.
Не имперские гонцы, не дворцовые советники, не вежливые родственники с приглашениями.
Те, кто приходил, когда бумага и улыбки не справлялись.
— Мира, уведи её, — сказал Артарион.
Элина резко повернулась.
— Я не уйду в лазарет, пока они ломают ворота из-за меня.
— Они ломают ворота не из-за тебя, — сказал Артарион. — А из-за того, что такие люди привыкли брать.
— Не украшайте.
— Я не украшаю. Ты не причина их зла. Ты причина их спешки.
Первый арбалетный болт ударил в камень у ворот и рассыпался чёрными искрами.
Не обычный.
Ренн крикнул:
— Печати!
На стене одновременно хлопнули три щита. Пепельные воины опустили перед воротами тяжёлые металлические пластины. По ним прошла тусклая красная волна. Следующий болт попал в защиту, зашипел и осыпался пеплом.
Элина вздрогнула от этого слова в мыслях и тут же разозлилась на себя. Пепел был просто остатком сгоревшей магии. Ничего больше.
Артарион шагнул к центру двора.
— Внутрь, — сказал он Элине.
— Просьба?
Он повернул голову.
На миг в его взгляде вспыхнуло раздражение, живое и острое.
— Да. Очень настойчивая просьба.
— Не принимается.
Мира схватила её за запястье.
— Моя принимается за двоих.
Элина хотела вырваться, но в этот момент один из серых на склоне поднял руку. Между его пальцами мелькнула тонкая цепочка. На ней висел знак закрытого глаза.
Металл вспыхнул белым.
И все дощечки с именами на дверях внутреннего двора одновременно затрещали.
Элина услышала не голоса.
Она услышала звук дерева.
Сухой, болезненный, как если бы по живой коре провели ножом. Дощечка у двери лазарета, где было выведено имя Миры, раскололась поперёк. На двери нижнего зала, куда уводили детей, табличка с именами задымилась по краям. У арки кухни потемнела доска Гарта.
Орден бил не по стенам.
По именам.
— Нет, — сказала Элина.
Мира тоже увидела.
— Проклятые чистокровные ублюдки.
Томас стоял у бочки, прижимая хорька к груди. На его маленькой дощечке у боковой двери углём было написано его имя и примечание: “Не любит гром”. Сейчас слово “Томас” темнело, буквы скукоживались, будто их выжигали из дерева.
Мальчик смотрел на табличку, не понимая, почему ему страшно.
Элина вырвалась.
На этот раз Мира не удержала — или отпустила сама.
— Элина!
Она бросилась не к воротам. К двери нижнего зала. К дощечке Томаса. Каждый шаг отдавался в голове тяжёлым стуком. Трава Селесты всё ещё работала, но злость оказалась грубее лекарства.
Она схватила дощечку руками.
Дерево было горячим.
Не говорило. Не просило. Просто теряло написанное на себе имя под чужой печатью. Угольные буквы расползались, словно мокли под дождём.
Элина прижала большой палец к первой букве.
— Томас, — сказала она.
Буква остановилась.
Боль прошла по ладони. Тонкая, режущая. Пепельная память откликнулась не на смерть, не на старый мост, не на письмо матери. На свежую
