Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Для кого? Кто такой этот Минотавр? – подбрасывает он вопрос.
Очевидно, мне не дадут отделаться короткой исторической справкой.
– Сын его жены Пасифаи, воспылавшей противоестественной страстью к быку. Это было наказание за то, что царь Минос не совершил жертвоприношения Посейдону. Обратите внимание, коллега, что за грехи мужчин всегда расплачивались их женщины.
Затем я рассказываю, как Минос, чтобы накормить Минотавра, потребовал от Афин дань в виде десяти молодых женщин и десяти юношей, которых должны были отправить в лабиринт навстречу гибели. Потом замолкаю. Не очень-то приятно рассказывать эту историю здесь, в темноте. Глядя на нарисованные на стене фигуры, я чувствую их ужас, а в вое ветра слышу рев Минотавра и предсмертные крики его жертв. Я приглядываюсь к жмущимся друг к другу женщинам и девушкам и впервые замечаю у них на ногах кандалы.
– Это были рабыни! – восклицаю я.
– Думаю, да, – соглашается Йен. – Помнишь, что ты сказала, когда мы впервые плыли на остров?
– Что мы вступаем в страну мифов?
– Да, и что мы повторяем маршрут, по которому греки добирались до Трои…
– И этим же путем они возвращались с добычей – золотом Трои и захваченными в рабство женщинами. Но эти изображения не могут быть такими древними! – неуверенно возражаю я, хотя пробежавший по телу озноб говорит об обратном. Как сказал однажды отец: «Когда перед тобой великое античное произведение, ты это просто чувствуешь».
– Может, и не древние, – говорит Йен. – Надо бы провести анализ краски. Но они сохранились, потому что находились под землей – вспомним фрески в Кноссе. Они датируются тринадцатым веком до нашей эры, примерно временем Троянской войны. Но даже если здешние не такие древние, обряд мог быть таким же. Память о рабынях, которых привозили сюда и приносили в жертву, могла сохраняться веками.
– Это просто ужасно!
– Да, – соглашается Йен, – и вот это тоже.
Я смотрю вниз: он держит в руке какой-то предмет, отблескивающий золотом в луче фонарика.
– Что это?
– Золотой браслет с голубым мати и буквой «И».
– Ифигения! – выдыхаю я и несколько секунд не могу вдохнуть от ужаса. Одно дело – размышлять о жертвах трехтысячелетней давности; совсем другое – представить робкую, застенчивую Джину лежащей здесь, в этой забытой богом яме.
– Бедная Элени!
– Она так и думала, что ее дочь здесь.
– Но я же видела Джину на корабле, а ее чемодан нашли в Афинах…
– Видимо, кто-то хотел представить дело так, что она уехала с острова и добралась до Афин. По крайней мере, теперь Элени узнает, что случилось с Джиной, и сможет ее похоронить.
– Какой кошмар! Представить только: все эти годы она лежала здесь… а мы в это время продолжали жить, не подозревая, что с ней случилось. Как ты думаешь, что она здесь делала?
– Предполагаю, что она искала доказательства, что Аргос незаконно торговал предметами старины. Здесь, кстати, лежит фотоаппарат. Если пленка не испортилась, мы сможем ее проявить.
– Как думаешь, она просто упала и не смогла отсюда выбраться? – Меня гнетет мысль, что Джина погибала здесь, в темноте и в одиночестве, а мы наверху, прямо у нее над головой, разыгрывали свои мелочные драмы.
– Нет… она не просто упала. – Йен поднимает на ладони еще что-то металлическое, тускло поблескивающее. Через миг я понимаю, что это пуля.
– В нее стреляли? – Час от часу не легче; пусть Джина не умирала в яме медленной смертью, само наличие пули вызывает у меня новый приступ страха. Кто-то последовал за Джиной сюда, хладнокровно застрелил ее, оставил тело здесь, а потом отвез ее чемодан в Афины, чтобы все выглядело так, будто она покинула остров и умерла где-нибудь в безвестности. От встречи с этим беспримесным злом мурашки бегут по коже.
– Она спустилась сюда в поисках доказательств преступной деятельности Аргоса, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Мы должны найти то, что она искала.
– Что ты делаешь?
– Перебираюсь на ту сторону. Тот край ниже, и ты сможешь добросить веревку, а мне будет легче тебя вытащить. Здесь вполне достаточно места, я смогу пройти.
Опершись одной рукой о стену, я ставлю ногу на узкий выступ, проверяя его на прочность. Он держится, и я выдвигаю вперед другую ногу.
– Я бы не хотел, чтобы ты это делала, Майя.
– Если бы желания были лошадьми… – отвечаю я, перенося вес тела с пятки на носок, как на спортивном бревне.
– Я тут еще кое-что нашел, – сообщает Йен.
– Не отвлекай меня…
Достигнув середины пути, я нечаянно обрушиваю в яму небольшую лавину земли и на несколько секунд останавливаюсь, чтобы восстановить равновесие.
– Черт, – доносится снизу.
– Все в порядке, просто небольшой обвал. Дальше тропинка вроде бы прочная.
– Кажется, я знаю, кто стрелял в Джину, – говорит Йен.
Следующим шагом я вызываю еще один обвал, перепрыгиваю оставшийся отрезок и, пригнувшись, приземляюсь на другой стороне. Сердце отчаянно колотится в груди.
– Что? – задыхаясь, спрашиваю я. – Как ты это узнал?
– Здесь еще кое-что есть – серебряная запонка. Точно такая, какие носил этот напыщенный осел Сидней, и на ней даже имеются его инициалы…
– Вот спасибо! – раздается голос у меня за спиной. – А то я все думал, куда она подевалась…
Обернувшись, я вижу перед собой Сиднея Нортона. Он живехонек и целится из пистолета мне в голову.
Глава двадцать вторая
Такое потрясение, наверное, испытывал Одиссей, встретившись в загробном мире со своим кормчим Палинуром, с той разницей, что Палинур был мертв. Какое-то мгновение мне чудится, что мы и впрямь в подземном царстве Аида и Сидней мертв – призрак с сумкой Общества изучения античности на плече. Но потом он делает шаг вперед и приставляет стальное дуло пистолета к моему лбу, и обжигающий холод ствола убеждает меня, что передо мной не призрак. Но как?
– Я же видела, как ты утонул, – произношу я укоризненно.
– Вот как? – ухмыляется Сидней. – Я думаю, ты увидела то, что хотела увидеть, – беднягу Сиднея, который барахтается так, будто не умеет плавать. Тебе понравилось, как я кричал по-гречески? Я-то, конечно, сразу просек, в чем дело, и решил сделать свою предполагаемую панику несколько более пикантной. Но я не думал, что Йен попытается отправить меня в нокаут. – Он потирает синяк на лбу и кричит в яму: – У тебя отличный
