Измена. Мелодия развода - Галина Колоскова

– Господи, – шепчу в темноту, – как же так? Как я могла не заметить? Где я была эти годы?

Утро. Второй день. Сижу на полу в гостиной и смотрю в окно. Я не могу есть. Не могу пить. Я просто существую. Я – пустая оболочка. «Хлам», как сама себя называю.

Настойчиво звонит смартфон. Я вздрагиваю. Это Лиза. Её фото светится на экране – улыбающаяся, с косичками. Старое фото любимой девочки. Хватаю трубку с надеждой. Может, она одумалась? Может, поняла, что наговорила лишнего? Может, ей нужна моя помощь?

– Лиза? Солнышко? – мой голос – хриплый шёпот.

– Мам, привет, – её голос совершенно спокойный, даже весёлый. – Слушай, я тут с девочками собралась в торговый центр. Скинь мне, пожалуйста, на карточку тысяч пять-десять. На новую кофту.

У меня перехватывает дыхание. Дочь не волнует, где я, как я… Её волнует кофта. Ругаю себя. Она просто не знает, что со мной происходит, иначе уже примчалась бы.

– Лиза… я… – пытаюсь найти слова, но во рту пересохло. – Мне… плохо.

На той стороне – пауза. Короткая, нетерпеливая.

– Что опять? Мам, не начинай. У тебя вечно что-то болит. Или опять из-за музыки твоей переживаешь?– слышу, как она что-то раздражённо шипит в сторону.

– Нет… не из-за музыки, – сглатываю ком в горле. – Лиза… папа… он ушёл.

Проговариваю это вслух впервые. Мне очень стыдно, словно я виновата в его уходе. Несколько прерывистых слов звучат приговором.

– Я знаю, – отвечает она, и в её голосе нет ни капли удивления или сочувствия. – Он мне всё объяснил.

– Объяснил?.. – я не верю своим ушам. Лиза совершенно не расстроена, что наша семья разваливается. – И что же он объяснил?

– Что вы просто очень разные люди. Что ему нужно что-то более… современное. А ты вся в своём мире. Мне, честно говоря, тоже надоело, что у нас дома вечный траур по каким-то нотам. Как будто ничего важнее в жизни нет.

Каждое её слово – как удар ножа. Точный, безжалостный. Она говорит словами отца. Значит, действительно на его стороне.

– То есть… тебя ничего не смущает? То, как всё произошло? Его… ассистентка? – я пытаюсь достучаться, найти в ней хоть крупицу моей дочери.

– Ой, мам, хватит! Катя вполне нормальная. А ты всегда всё драматизируешь. Скинешь деньги или нет?

Я не могу говорить. Я не могу дышать. Я просто слушаю этот гул в трубке – гул моего окончательного одиночества.

– Мам? Ты меня слышишь?

– Да, – выдавливаю я. – Слышу… Всё слышу.

Нажимаю на сброс. Рука сама опускает телефон на пол. Я остаюсь сидеть и смотреть в одну точку. Перед глазами калейдоскопом картинки, где я счастливая мама с новорождённой крохой в роддоме. Я учу её ходить, крепко удерживая за руки. Ношу на руках ночами, когда у неё лезут зубки. Учу говорить, учу читать, учу писать, веду первого сентября в школу. Где в это время был Костя? Занимался карьерой и бизнесом. А теперь я им не нужна. Я пыль под ногами, годная лишь на то, чтоб готовить, прибираться, стирать гладить и давать деньги на кофту.

Они оба меня предали. Муж и дочь. Решили вдвоём, что я – ненужный хлам. Что мой мир, моя душа, моё искусство – «траур по нотам». Вынесли мне приговор и даже не выслушали мою сторону.

Я медленно поднимаюсь с пола. Подхожу к большому зеркалу в прихожей. Смотрю на своё отражение. На невысокую, худенькую женщину в помятом платье. Растрёпанные тёмные волосы. Лицо, осунувшееся за эти двое суток, с огромными карими глазами, в которых – пустота.

– Кто ты? – спрашиваю у своего отражения. – Кто ты теперь?

Оно молчит, не знает ответа.

Я поворачиваюсь и иду обратно в гостиную. Останавливаюсь перед роялем. Тот самый диссонанс, который я извлекла вчера, всё ещё висит в воздухе. Уродливый, нестройный аккорд, положивший конец гармонии.

И вдруг, сквозь онемение, сквозь боль, сквозь отчаяние, во мне что-то шевельнулось. Что-то маленькое, едва живое. Искра.

Я снова смотрю на свои руки. Руки, которые он предал. Руки, которые дочь назвала ненужными.

– Нет, – говорю я тихо, но уже с каплей решимости. – Нет. Вы не хлам. Вы – всё, что у меня осталось!

Я делаю шаг к роялю. Рука тянется к крышке… И падает плетью вдоль тела.

Глава 4

Прошла неделя. Лиза живёт с отцом в нашей огромной квартире в центре. Я всё ещё хожу по дому, как тень, но уже не плачу. Слёз больше нет. Есть тяжёлое, свинцовое ощущение пустоты. Я заставляю себя готовить простейшие блюда – омлет, гречневую кашу. Ем, стоя у плиты, не чувствуя вкуса. Это необходимое топливо, чтобы не упасть замертво.

Я всё ещё не могу прикоснуться к роялю. Он стоит как укор, как напоминание о том мире, который меня отверг. Но сегодня утром я сделала то, чего не делала все эти дни. Я включила ноутбук. Не для чего-то конкретного. Просто чтобы увидеть, что жизнь за стенами этого дома по-прежнему существует.

Лента в социальной сети пестрит чужими улыбками, отпусками, успехами. Я механически пролистываю её, и моё сердце сжимается от боли. Вся эта нормальность кажется мне такой чужой и недостижимой. И вдруг мой взгляд цепляется за знакомое имя. Оно всплывает в спонсируемой-рекламе, как будто сама судьба подталкивает меня.

«Государственный симфонический оркестр под управлением Андрея Бестужева. Концерт из произведений Чайковского и Рахманинова. 28 октября, Большой зал филармонии. Спешите! Билеты почти раскуплены!»

Я замираю. Андрей. Андрей Бестужев. Его лицо на фотографии – всё такое же выразительное, с пронзительными синими глазами и сединой у висков, добавляющей ему шарма. Он смотрит с афиши с той же страстью, что и двадцать лет назад.

Память накрывает тёплой волной. Я закрываю глаза и вижу нас – молодых, безумно талантливых, пахнущих потом бесконечных репетиций и надеждой. Консерватория. Душные репетиционные классы. Мы с ним – дуэт пианиста и дирижёра. Мы понимали друг друга без слов. Он видел во мне не просто девушку, а музыканта. Настоящего. Он верил в меня больше, чем я сама.

– Андрей, – шепчу его имя, и на губах появляется что-то похожее на улыбку.

Он был моей первой любовью. Нежной, трепетной, полной разговоров о музыке до самого утра. Мы