Измена. Мелодия развода - Галина Колоскова

На второй – я у ворот, сажусь в машину Андрея.

На третьей – мы сегодня вечером на смотровой площадке. Сидим на капоте его машины, укутанные в пледы.

И на последней – крупный план. Моё лицо, когда я смотрю на него. На моём лице – выражение, которого я сама в себе не замечала. Счастье. Настоящее, беззащитное счастье.

К фотографиям прилагается записка. Без подписи. Всего одна фраза, набранная тем же шрифтом, что адрес на конверте:

«У тебя есть что терять, дорогая Ариана. Подумай, стоит ли игра свеч»

Что терять? Почему? Какая игра? Во что я могла вляпаться или меня вляпали? Ледяная волна страха смывает теплоту этого вечера. Кто-то следил и следит за нами. Предупреждает неизвестно о чём. Что это? Чужая злая шутка, розыгрыш? Или что-то серьёзное? Мог Константин подставить меня? Но где и зачем? От вопросов, на которые нет ответа закипает мозг.

Я медленно опускаюсь на диван, сжимая фотографии в дрожащих пальцах. И понимаю, что моя новая, счастливая жизнь кому-то очень мешает.

И этот кто-то очень хочет её разрушить.

Глава 8

Я стою за тяжёлым бархатным занавесом и смотрю в щель на переполненный зал. Сердце стучит не с бешеной тревогой, как раньше, а с мощным, ровным пульсом готовности. Этот пульс отбивает ритм моей новой жизни. Сегодня вечер моего сольного концерта. Благотворительного вечера в музее. Тот самый, на который Константин когда-то махнул рукой.

Я одета в синее платье с открытым плечами. Оно переливается под софитами, как тёмная вода. Волосы уложены в элегантную причёску, открывающую длинную шею. На лице – лишь немного тонального крема и ягодная помада.

Андрей стоит рядом. Он сегодня не дирижирует. На этот вечер он – мой ангел-хранитель.

– Готова? – его пальцы мягко сжимают мои.

– Да, – удивительно, но голос звучит спокойно. Наверное, потому, что я хорошо подготовилась. Возможно, я родилась для этого момента.

Выпрямляю плечи. Они идеальны, мне нечего скрывать. Взгляд скользит по первому ряду. И вздрагиваю от неожиданности. Я вижу их. Лизу. Она сидит, прямая, с широко открытыми глазами, в красивом платье, которое я раньше не видела. Дочь смотрит на сцену с благоговением. И рядом с ней… Константин. Его привела Лиза. Он сидит, скрестив руки на груди, с нахмуренным лицом. Он не хочет быть здесь, это видно. А чуть поодаль, с кислой миной на лице, – Катя. Яркая, как попугай, в кричаще-розовом, она что-то недовольно шепчет ему на ухо. Он не реагирует.

– Пусть смотрят, – тихо говорю я сама себе. – Пусть видят. Пусть знает, кого потерял.

Выход концертмейстера. Короткие аплодисменты. Объявление моего имени.

– А теперь, дамы и господа, для вас играет Ариана Горина!

Я делаю глубокий вдох. Выдыхаю. И выхожу из-за кулис на свет.

Софиты бьют мне в лицо, и на мгновение я слепну. Но не останавливаюсь. Я иду к роялю через гул аплодисментов. Уверенной, плавной походкой. Я не опускаю глаз, а гордо смотрю в зал. Вижу сотни глаз, устремлённых на меня.

Я кланяюсь. Не быстро, не суетливо. С чувством собственного достоинства. Сажусь на табурет. Поправляю платье. Кладу руки на клавиши. Они тёплые. Они ждут.

Наступает тишина. Та самая, звенящая тишина перед рождением музыки. В этой тишине я нахожу всё: и боль прошлого, и страх будущего, и силу настоящего.

Я закрываю глаза. И начинаю.

Это Шопен. Ноктюрн до-диез минор. Не Рахманинов с его мощью. Шопен с его пронзительной, хрустальной грустью. Та музыка, что говорит не ураганом, а шёпотом. Но в этом шёпоте – правда.

Первые ноты – это моя старая жизнь. Тихая, уютная, предсказуемая. Мелодия течёт плавно, как когда-то текли мои дни. Потом в неё вплетаются первые тревожные нотки. Недоверие. Холодность в глазах мужа. Одиночество в собственном доме. Мне чуть за сорок, а я ощущаю себя старухой. Музыка становится напряжённее, в ней появляются диссонансы – как те уродливые слова, что он бросил мне в лицо.

Я играю свою боль. Игру пальцев я не контролирую сознательно. Отпускаю их. Они сами бегут по клавишам, вытаскивая из меня всю черноту, всё отчаяние тех дней, когда не могла есть и пить. Зал замирает. Тишина становится густой, почти осязаемой. Они чувствуют. Они слышат мою исповедь.

А потом… потом начинается борьба. Музыка становится яростной, мощной. Это я поднимаюсь с колен. Это я смотрю в зеркало и вижу другую женщину. Это первая репетиция с Андреем, где я извлекла из себя тот уродливый, исцеляющий диссонанс. Это каждая слеза, превращённая в энергию. Каждый удар судьбы, отлитый в стальную волю.

Я играю всё громче, всё более страстно. Мои пальцы – это молоты, отсекающие всё лишнее. Боль, страх, унижение – всё это остаётся в звуке, уходит в зал, растворяется в аплодисментах, которые вот-вот грянут.

И наконец – возрождение. Музыка снова становится мелодичной, но это уже не наивная простота начала. Это сложная, глубокая, многослойная гармония. Гармония принятия и прощения. Прощения самой себя. В этой музыке – тихая радость от новой стрижки, от разговора с дочерью, от тёплой руки Андрея в холодном вечере. Это музыка свободы.

Я выкладываюсь вся. До последней ноты. До последнего вздоха.

Ставлю финальный аккорд. Он висит в воздухе, чистый, совершенный, как слеза.

Я медленно опускаю руки на колени.

Тишина.

А потом зал взрывается.

Аплодисменты обрушиваются на меня, как ударная волна. Они гремят, нарастают, катятся по залу. Люди вскакивают с мест. Кричат: «Браво!». Я вижу сияющие лица, слёзы на глазах у незнакомых женщин.

Поднимаюсь. Кланяюсь. И мой взгляд сам находит тот ряд.

Лиза. Она стоит, аплодируя так, будто хочет разорвать в клочья свои ладошки. Её лицо залито слезами, но она улыбается. Широко, по-детски, с гордостью и восторгом. Она смотрит на меня, а не на отца.

И он. Константин.

Он не аплодирует. Он сидит, вцепившись в подлокотники кресла, и смотрит на меня. Его лицо – маска изумления, потрясения и… горького, беспощадного осознания. Он видит меня. Впервые за много лет он действительно видит меня. Не «скучную жену», а женщину на сцене. Сияющую. Талантливую. Сильную. Ту, чей масштаб он никогда не мог и не хотел оценить.

Я вижу, как его взгляд скользит по мне, по моему платью, по моей новой причёске, по моим рукам, которые только что творили чудо. А потом он смотрит на Катю.