Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Элина сжала ленту Лиоры.
— Какая повязка?
— Светлая ткань. С пятном у края.
— Кровь?
— Возможно.
— И вы не спросили?
— Мне было двадцать четыре. Я был гостем в чужом доме, слишком уверенным в том, что у благородных женщин свои печали, куда не лезут мужчины с военными разговорами.
— Удобно.
— Да.
Он не оправдывался. Это раздражало. Оправдание можно было бы ударить. А признание просто стояло рядом, как камень.
— Потом она умерла, — сказала Элина.
— Через несколько месяцев после той встречи.
— От горячки.
— Так сказали.
Воск в её ладони крошился дальше. Она разжала пальцы, чтобы не стереть знак совсем.
— В старый сад, — сказала она. — Сейчас.
Ренн посмотрел на Артариона.
— У нас с собой только шестеро.
— Достаточно для входа. Не для осады.
— А если это ловушка?
Элина ответила раньше Артариона:
— Всё ловушка. Вопрос только в том, попадём мы в неё слепыми или с ножом в руке.
Ренн посмотрел на неё с мрачным уважением.
— Плохое влияние крепости.
— Надеюсь.
Артарион постучал по крыше экипажа. Возница замедлил ход, не останавливаясь. Через несколько мгновений переднее окно открылось.
— К западной стене дома Рэйс, — сказал Артарион. — Не главная дорога. Через переулок красильщиков.
— Там грязь, милорд.
— Мы переживём.
Элина усмехнулась.
— Платье Тиссы — не знаю.
— Платье Тиссы переживёт всех нас, — сказал Ренн. — Из упрямства.
Старый сад Рэйсов не был похож на место, где хранят память.
Он был запущен.
Не весь, конечно. Сторона, видная из парадных окон, наверняка оставалась подстриженной, украшенной зимними фонарями, с дорожками, посыпанными белой крошкой. Но западная часть, куда выходили окна нижнего крыла, давно стала чужой самой себе. Боярышник разросся колючими дугами, сухая трава торчала из-под снега, каменная беседка накренилась, а маленький фонтан в виде раскрытой книги треснул по середине.
Элина помнила этот фонтан целым.
В детстве она бросала туда сухие ягоды и загадывала, чтобы отец однажды взял её на руки. Желание, как выяснилось, было слишком сложным для воды.
Экипаж оставили в переулке. Дальше шли пешком.
Ренн снял двух часовых у садовой калитки так тихо, что Элина услышала только короткий хруст снега и приглушённое недовольное сопение одного из стражников, прежде чем тот оказался связан и уложен за кустами.
— Они живы? — спросила она.
— Разочарованы, — ответил Ренн.
Артарион шёл рядом с Элиной. После брачной галереи он стал говорить меньше. Или силы берег. Или мысли. На тёмном камзоле серебряный знак Морвэйнов почти не виднелся в садовой тени, но Элина всё равно знала, где он. Теперь этот знак цеплялся за восковую пластину в её памяти, за перечёркнутое крыло, за смертельную метку под тканью.
— Ваше проклятие, — сказала она тихо. — Оно может откликнуться здесь?
— Может.
— Цена?
— Для меня: боль, ускорение метки, если комната связана с той же клятвой. Для тебя: следы матери могут ударить сильнее, чем бумага. Для нас обоих: если Селеста поставила сторожевую печать, она узнает о входе.
— Неизвестное?
— Сколько всего в этой комнате сохранилось.
Она кивнула.
— Хорошо.
Он посмотрел на неё.
— Это не “хорошо”.
— Знаю. Но теперь я хотя бы знаю, что именно нехорошо.
Окно в нижнее крыло оказалось закрыто старой решёткой. Ренн осмотрел крепления, достал тонкий инструмент и через минуту снял одну секцию так аккуратно, будто всю жизнь только и делал, что проникал в чужие родовые дома через забытые окна.
— Вы часто так ходите в гости? — спросила Элина.
— Только туда, где гостей не любят.
Внутри пахло пылью.
Не заброшенностью полностью — скорее комнатами, которые не показывают гостям, но и не дают умереть окончательно. Полы натирали редко, окна мыли ещё реже, однако коридор не был разрушен. На стенах висели потемневшие гравюры: предки Рэйсов с одинаково сухими лицами. Они смотрели на Элину так, будто даже после смерти не одобряли её походку.
— Ненавижу этот коридор, — сказала она.
— Почему?
— Здесь всегда было тихо. Не спокойно. Именно тихо. Как будто стены подслушивают и потом пересказывают отцу.
Артарион провёл пальцами по деревянной панели у стены.
— Старые дома умеют хранить не только тепло.
— Не говорите так, будто дом живой.
— Он не живой. Но в нём слишком долго повторяли одни и те же страхи. Такие вещи въедаются в дерево.
Это она могла принять.
Не говорящий пепел. Не одушевлённые стены. А следы. Запахи. Прикосновения. Повторённые фразы, оставшиеся не в воздухе, а в привычке места.
Они прошли мимо закрытой комнаты для старой прислуги. Мимо маленькой кладовой, где Элина однажды пряталась от Лиоры и просидела до вечера, пока няня не нашла её по икоте. Мимо ниши с пустой вазой.
В конце коридора стояла дверь.
Тёмное дерево. Три вырезанных шипа боярышника и один лист.
На двери не было печати.
Это насторожило сильнее.
— Слишком просто, — сказал Ренн.
— Селеста могла снять печати, если считала место пустым, — предположила Элина.
Артарион коснулся воздуха перед дверью, не дерева. Его пальцы остановились в двух вершках от поверхности.
— Нет. Печать есть. Не на двери.
— Где?
Он опустил руку к порогу.
На камне, в пыли, едва заметно темнела тонкая линия. Если не знать, куда смотреть, её можно было принять за трещину.
— Пороговая, — сказал Артарион. — Срабатывает не на вход, а на выход.
Элина похолодела.
— То есть войти можно?
— Да.
— А выйти?
— С разрешения того, кто поставил печать. Или если сломать её.
Ренн присел, изучая линию.
— Тихо не сломать.
— Нет, — сказал Артарион.
— Значит, она хотела не остановить входящего, а запереть его внутри.
Элина посмотрела на дверь матери.
— Может, не входящего. Ту, которая уже была внутри.
Никто не ответил.
Ренн достал мел и отметил край линии.
— Я останусь снаружи. Если печать сработает, начну ломать порог.
— Без приказа не ломать, — сказал Артарион.
— Просьбы?
— Без просьбы тоже.
Ренн мрачно кивнул.
Элина положила ладонь на ручку.
Металл был холодным.
Никакого голоса. Никакого жара. Только запах розового масла, такой слабый, что его можно было принять за обман памяти.
Она открыла дверь.
Комната матери была слишком аккуратной.
Не жилой. Не заброшенной. Аккуратной так, как бывают аккуратны места после смерти, когда всё лишнее уже вынесли, всё опасное спрятали, всё настоящее заменили видом покоя.
У окна стояло кресло с вышитой спинкой. Рядом маленький столик.
