Дубликат - Леонид Жилеев

Пока дёргался с кассетой, подошли и остальные участники экспедиции: Сыроежкин с туристическим рюкзаком и Мику с пижонским чемоданом, явно не казённым — явно кто-то из сотрудников подарил. Любят её всё же? Возможно.

Идём к мотовозу, а по дороге Толяныч, взяв меня под локоть, ускоряет шаг.

— Семён, на секунду.

— Я слушаю вас, Анатолий Васильевич.

— Я здесь уже практически никто. Так что могу только советовать. Так вот, Семён. Не возвращайтесь в посёлок. Потеряйтесь или в лагере, или в вашем бунгало, пока не уснёте. И не давайте себя найти. У вас это получится, всё равно лучше, чем вы, Периметр никто не знает.

Я ценю деликатность Толяныча, назвавшего пассивную фазу сном, но…

— Не совсем понимаю, о чём вы. И я не хочу ссориться с новым начальством.

— А оно не будет с тобой ссориться, — Толяныч непринуждённо переходит на «ты». — Ты же не ссоришься со своими приборами. А когда прибор сломается, из него ещё можно извлечь много полезного. Вон, Сыроежкин знает. Ну, я вам совет дал, — и опять мы на «вы», — а дальше вы сами.

Всё равно я не понимаю его логики, но Толяныч уже утратил ко мне интерес. Мы подошли к мотовозу, и он прощается с Женей.

— Дядя Толя, а может, я останусь? Вы справитесь?

— Поезжай, доча. Справлюсь.

О как: «доча» и «дядя Толя». Сколько тут живу, а услышал впервые. Тоже кусок чьей-то жизни.

Толяныч подхватывает с земли Женин чемодан, подаёт его в двери запрыгнувшему раньше всех внутрь Сыроежкину, потом целует Женю в темя и подсаживает на высокие ступени мотовоза. Вспархивает в салон Мику. Я, как галантный кавалер, подаю снизу её чемодан, которым тоже распоряжается Сыроежкин. Мы опять остаёмся наедине с Толянычем.

— Ну, на всякий случай, прощай, Семён, — он протягивает мне руку, которую я пожимаю. Всё, можно ехать.

Я в салоне, Толяныч в ещё открытую дверь командует Сыроежкину: «Сергей, как тронетесь, светомаскировки на окнах опусти!», потом машет персонально Жене. Я закрываю двери, и мотовоз плавно начинает двигаться.

Родственники мои — нейтринно-белковые брат и обе сестры — уже распределились по салону: Мику — в хвосте, Женя — максимально далеко от Мику, Сыроежкин — неожиданно рядом с Женей, что она, впрочем, терпит. А мне остаётся только компания девочки, считающей себя наполовину японкой. Та с такой надеждой смотрит на меня и так радостно-приветливо улыбается, что я, несмотря на кислое настроение и мысли об Ульяне, улыбаюсь в ответ.

— Привет. А ты такой же стажёр, как и все мы? Тогда можно, я тебя буду Сенечка звать? А я — Мику. Это японское имя, потому что моя мама — настоящая японка…

И так далее…

Хорошо ещё, что голос у Мику не очень громкий и очень приятный. Можно представить себе, если закрыть глаза, что ты сидишь около фонтана перед библиотекой. Или в пятом секторе Периметра на берегу говорливого ручья. Темы монологов примерно известны, так что можно почти не следить за ходом «беседы», только поддакивай изредка.

Ульяна… Да, шеф прав насчёт пустоты. Ноет и просит заполнить, и я заполняю пустоту Рыжей. Хочется волчьим воем повыть на луну от тоски… А у тех девочек в лагерях своя пустота. Только в силу краткости своей жизни они это осознать не успевают. Тени… Оболочки… Отражения… И они, бедные, пытались заполнить пустоту мной.

Завтра моя Рыжая приезжает. Наплюю на совет Толяныча и поеду в посёлок.

Я размышляю о наших с Рыжиком перспективах. Год назад я не то чтобы смирился, но принял свою судьбу, и основной моей задачей было избежать выключателя. Не верю и не верил, что шеф пошёл бы на такой шаг, но и кроме шефа здесь хватает народу.

А потом пришла Ульяна и нахально влезла в мой мирок. Я не надеялся, что Рыжик изобретёт свою чудо-таблетку. Но так захотелось поверить в сказку, и я поверил. Под показным скептицизмом, который так обижал Ульяну, я поверил.

И вот, кажется, Рыжик упёрлась в тот же тупик, что и здешние учёные до неё. Сто-двести циклов, и такой, как я, отключается, вернувшись в «пионерское» состояние. Как будто кто-то перекидывает тумблер, и несчастный НБО перестаёт быть человеком разумным. Или как будто несчастный НБО слишком далеко отходит от своего природного состояния, и его, дёрнув за подтяжки, возвращают назад.

— Сенечка, тебя что-то беспокоит? — вдруг вклинивается в мои мысли Мику.

Я поворачиваю голову и вижу пару обеспокоенных глаз. Она славная девушка. Если бы она была человеком, обязательно нашёлся бы кто-то, кто не стал бы прятаться в свои мысли от потока её слов, кто увидел бы в ней живую, ищущую душу. Кто-то стал бы ей близким настолько, что Мику бы сбросила бы этот щит из слов, за которым она прячется от окружающих.

— Скажи, Мику. Вот в будущем наука обязательно создаст роботов, во всём неотличимых от человека. Сергей не даст соврать. И вот ты встретишь такого робота. Как ты определишь, когда робот перестал быть роботом и стал человеком?

— Ух! — У Мику загорелись глаза. — Обожаю такие разговоры. Ну, во-первых, он должен быть умным, — Мику даёт первое определение и тут же поправляет сама себя: — Нет, полным-полно глупых людей. Во-вторых, он должен чувствовать: грустить, смеяться, злиться. — Мику говорит неожиданно для неё задумчиво: — Но ведь можно всё это запрограммировать. Записать, когда нужно смеяться, а когда плакать. И в современных комедиях часто записан смех за кадром. Не для роботов же они сняты. Ну и вопрос ты задал, Сенечка. Хорошо, тогда, в-третьих…

Мотовоз встряхивает на стрелке, и он начинает разгоняться. Пора на боковую. Миксы мои прекрасно чувствуют этот момент, потому что отключаются один за одним. Мику поднимает на меня глаза:

— Ну и хитрый ты, Сенечка. Ты специально задал мне вопрос, на который нет точного ответа. Но я отвечу. Вот сейчас подремлю полчаса и отвечу.

Она потягивается и тут же засыпает, доверчиво положив голову мне на плечо. Не знаю почему, но я чувствую симпатию ко всем этим миксам и копиям. Пока я не сплю, я не дам вас в обиду. А сейчас и мне надо поспать — в прямом смысле слова.

IV. Жребий

— Семён, а может, ты тоже останешься? А то у меня в старшем отряде и так одни девочки, и ты ещё двоих привёз.

Что там Толяныч вчера мне