Дубликат - Леонид Жилеев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Сём, это даже в самом посёлке заметно. Если не идти по аллее, а свернуть на определённую тропинку, то от восточных ворот до медпункта можно добежать за три минуты, хотя тропинка и извивается, как змеиный хвост, и делает крюк аж к казарме. А по асфальту — в полтора раза дольше. А вот обратная дорога одинаковое время занимает.
— Ты тоже это заметила? Значит, так и назовём это явление: Ульянкины тропы.
Как давно я в Шлюз не выбирался. Мотовоз заехал в ворота, прополз мимо пакгаузов и встал у дальнего конца погрузочной рампы. Через два часа ему обратно — повезёт научные группы в узлы. Выйдя, оглядываюсь на кабину машиниста и, как обычно, не вижу его там. Ещё одно местное чудо: машинисты-невидимки. Но Ульяна не даёт мне попроникать в тайны местного мироздания, а, схватив за руку, тащит куда-то свежепоименованной тропой между спорткомплексом и казармой, через небольшой лесок к восточным воротам, а оттуда — уже по главной аллее в столовую.
Я отвык от людей — «от людей» в данном случае значит «двуногих без перьев», независимо от их принадлежности к НБО или хомо сапиенс. Даже пугаюсь чуть этой толпы; хорошо ещё, что лица все незнакомые. А то выпрут сейчас НБО с запретной для него территории, а то и чего похуже сделают. А я буду орать, что я легальный. Тьфу! Не буду я орать, не доставлю я им такого удовольствия. Хорошо, что переоделся, а то пионерская форма — она как лагерная роба, сразу в глаза бросается, — вот, кстати, зачем она и нужна. Но сейчас я не в форме, поэтому люди равнодушно проходят мимо, задерживая взгляд на идущей со мной под руку Ульяне. Гм, а я ревную, оказывается.
— Ну, чего встал, Сёмка? Иди, не бойся. Всё начальство в Москве на совещании, здесь остались только твой шеф и Виолетта за главного. Шеф в лазарете, а Виолетта… Виолетты можешь не опасаться. Нам перекусить надо перед автобусом. А то дальше еда только за деньги, а у бедной студентки денег нет тебя кормить, амбала здоровенного.
Девушка меня в ресторан пригласила, да? В столовую посёлка Шлюз. Надо сказать, что кормят тут неплохо, правда, с ресторанной кухней сравнить не могу — никогда не был.
— Мама, — неожиданно пищит Ульяна. И добавляет для непонятливых: — Капец!
Ульяна, кажется, даже вжалась в стул, чтобы сделаться ещё меньше ростом, я хочу обернуться, чтобы понять, кто её так напугал, но она шепчет: «Сёмка, сиди тихо и не отсвечивай, может быть, пронесёт», — а мимо нас к раздаче проходит Толяныч. Заместитель руководителя филиала по кадрам и какому-то режиму. Вот только командир армейцев, охраняющих посёлок, всё норовит Толянычу честь отдать. Как бы то ни было, но припозднившийся к завтраку Толяныч берёт на раздаче поднос и, равнодушно посмотрев сквозь нас, уходит в дальний конец зала.
— Пронесло, — Ульяна переводит дух, — не узнал. Сейчас не торопясь доедаем, ты уносишь всю посуду, а я тебя жду у входа, и выходим вместе на улицу. А потом бегом ко мне в комнату, там берём зимнюю одежду, и на площадь. Как раз автобус подойдёт. И сразу садимся в автобус, чтобы не отсвечивать.
— Уля, меня же без пропуска через восточные ворота не выпустят.
— Всё продумано, Сём. Не трепыхайся.
Так и делаем. А пока мы не вышли из столовой, я всё время чувствовал спиной взгляд Толяныча. Нервы.
Ульянина комната здесь совершенно необжитая: голый матрас, пустая тумбочка, ни занавески на окнах. Даже постельное бельё и одеяло просто брошены на кровать. Рыжая достаёт из под кровати ещё одну сумку, близнеца утренней, и вытряхивает из неё аляску, вязаную шапочку, шерстяные носки и перчатки.
— Уля, про джинсы и рубашку из общаги я ещё поверю, но аляску зимой кто же отдаст? Сознайся, откуда она.
— Это брата моего аляска. Он… Она ему не нужна.
Ладно, поверю. Тут слышим, как сигналит с площади автобус.
— Побежали. Да не надевай её сейчас, ты что, жара такая! В автобусе оденешься.
Тот самый загадочный автобус, который ходит на не менее загадочный «материк».
Почти не помню свою жизнь в узле. Даже номер узла не помню. Пятнадцатый, кажется, или шестнадцатый. Помню только, что в последний день цикла вожатая объявляла, что смена закончилась и завтра утром все едем по домам. С вечера все всё сдавали, собирали чемоданы, обменивались адресами, домашними телефонами. Обещали писать, звонить и не забывать. Ложились спать, а рано утром просыпались, и все считали, что мы вчера поздно вечером приехали, а сегодня смена только началась. Помню, как я однажды проснулся и не мог ничего понять, почему никто никого не узнаёт.
— Ольга Дмитриевна, а когда автобус-то?
— Э-э-э… Семён, правильно? Семён, автобус через две недели. Смена же только началась.
Далее следовало моё недоумение, неудобные вопросы, непонятные ответы, спор, скандал. Пытался сбежать — конечно, безуспешно. Я уже решил, что с ума сошёл, но примчался на третий или на четвёртый цикл шеф, взял меня за руку, буквально, и отвёл на станцию хитрой тропинкой, где посадил в мотовоз и увёз сюда, в посёлок.
Я, наивный, думал что всё, что сейчас окажусь дома, как я этот дом помнил, но… В общем, в итоге я оказался обитателем будки стрелочника в пятнадцати километрах к северу от посёлка. Откуда мне уже нет выхода. Когда закончится активная фаза, это тело аккуратно вернут в пятнадцатый, допустим, узел. А моё «я» — всё, чем я жил, от чего я плакал, чему радовался, от чего я орал ночью и хохотал, когда попадал под здешнюю бурю, даже Ульянка, как я её сейчас запоминаю, — почти всё сгинет, в лучшем случае осев где-то в блоках памяти системы.
— Все сели?! — кричит водитель, обернувшись в салон.
Вот у автобуса водитель вполне видимый и осязаемый: пожилой лысый дядька в меховой безрукавке поверх футболки, трениках, шлёпанцах и кожаной кепке с пуговкой на макушке.
— Все-е-е-е! — кричат ему в ответ с заднего сиденья.
И автобус начинает неспешное путешествие на материк. Первое препятствие — КПП. Небольшая кирпичная будка рядом с воротами, солдат, сержант, прапорщик с повязкой дежурного и… чёрт, опять Толяныч.
Эти двое заходят в автобус, берут у водителя список пассажиров и неспешно идут по проходу, проверяя документы.
