Мимолетный узор - Карл Ефимович Левитин
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Простите мне, бурденковские коридоры, мой самый тяжкий грех — неверие в человеческие силы.
_____
Эта книга была написана и сдана в издательство, и я, в ожидании редакторского суда, уехал в отпуск — и вдруг вчера, развернув газету, не поверил своим глазам. Я еще успел в Москву, хотя спешить было уже некуда...
Прощайте, Александр Романович. Наверное, когда-нибудь я свыкнусь с мыслью, что вас нет нигде — ни дома, ни в университете, ни в клинике, ни в институте, что с вами нельзя поговорить даже по. телефону, но сейчас не могу что-либо исправлять в этих страницах: прошедшее время не дается мне.
18 августа 1977 г.
INFO
Карл Ефимович ЛЕВИТИН
МИМОЛЕТНЫЙ УЗОР
Зав. редакцией научно-художественной литературы М. Новиков. Редактор К. Томилина. Мл. редактор В. Саморига. Художник Ю. Максимов. Худож. редактор Л. Морозова. Техн. редактор Т. Луговская. Корректор Л. Соколова.
ИБ № 1290
А 03065. Индекс заказа 87715. Сдано в набор 10/XI-77 г. Подписано к печати 18/I-78 г. Формат бумаги 70×108 1/32. Бумага типографская № 3. Бум. л. 1,25. Печ. л. 2,5. Усл. печ. л. 3,5. Уч. изд. л. 4,76. Тираж 100 000 экз. Издательство «Знание». 101835, Москва, Центр, проезд Серова, д. 4. Заказ 1953. Типография Всесоюзного общества «Знание». Москва, Центр. Новая пл., д. 3/4.
Цена 30 коп.
Л36
Левитин К. Е.
Мимолетный узор. М., «Знание», 1978. 80 с. (Прочти, товарищ!)
Л 50102—031/073(02)—78*38–78
61(09)
.......................
FB2 — mefysto, 2026
Примечания
1
Этот лист из дневника Льва Александровича Засецкого, всего один из более чем трех с половиной тысяч, воспроизведен на третьей странице обложки.
2
Гравюра Маурица Корнелиса Эсхера «Спираль» на первой странице обложки этой книги может служить иллюстрацией к тому пути, которым шла мысль ученых.
3
С ним Александру Романовичу тоже довелось поработать совместно. Вот как рассказывает он о тех днях, когда все лучшие силы мировой науки были брошены на то, чтобы вернуть к жизни и работе академика Ландау: «...Я имел возможность наблюдать одного известного советского физика, который получил черепно-мозговую травму и который не мог слышать и говорить. Хирурги, обследовавшие его, считали отсутствие речи афазией и предполагали у него наличие гематомы, которую следовало удалить. Я решительно возражал против этого и был рад, когда получил поддержку У. Пенфилда, ибо нам обоим казалось, что дело идет не об афазии (основной характерный признак заключался в том, что больной даже не пытался говорить) и что здесь мы имеем дело с функциональным торможением речи, ее временной блокадой. M&I взяли на себя смелость утверждать, что больной станет говорить через короткий промежуток времени без всякой специальной помощи, и наши ожидания блестяще оправдались, когда через две недели я смог говорить с ним сразу на нескольких языках, равно сохранных у него».
4
Она репродуцирована на второй странице обложки.