Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Непонятно, думала Яра, расправив очелье и рассматривая белую вышивку на красной шерсти. Ей надо выбирать жениха – будущего князя, а Даждьбожий огонь зажигать пойдет Дорогоча… Яра никогда не стремилась быть на виду и сейчас не чувствовала себя задетой, лишь недоумевала. Но Толкун-Баба знает лучше. Всю жизнь Яра привыкала без рассуждений принимать волю старших и готова была сделать шаг, не зная, что дальше. Когда придет время, ей откроют все нужное. До сих пор ведь так всегда и было.
Ожидаемый чудесный жених ей рисовался очень смутно – тот же образ, что возникал, когда она слушала сказания про удалых молодцев. Он, конечно, красоты несказанной… Вот только Яра, выросши в Невидье среди женщин, плохо знала, какой эта красота должна быть.
Вдруг Яра засмеялась, сообразив: да ведь она и будет той Зарей-Зареницей, за которой все те «светлые князья» пришли из-за тридевяти земель!
Но… узнают ли они ее? И не в том ли хитрость Толкун-Бабы, чтобы испытать догадливость отроков?
– Что ты веселишься? – Дорогоча ревниво покосилась на нее.
– Полезем с тобой на дуб! – Яра весело толкнула ее локтем. – Пусть-ка эти удальцы нас оттуда снимут!
* * *
Утром, пока одевались, к Бересту подошел Далята.
– Слышь… Я помню, видел у тебя сорочку хорошую…
– Ну? – Берест сразу понял, о какой сорочке товарищ говорит, и нахмурился.
О той, которую ему сшила в Плеснеске Летава, внучка бабы Бегляны, и вручила вместе с «счастьем-долей», когда Коловеева дружина покидала землю бужан. Сорочка была очень красивая: беленого льна, с красивой вышивкой красной нитью вокруг шеи, вдоль разреза на груди, по краям рукавов и подолу. Искусная работа, и вид нарядный. У Бреста сердце щемило при виде нее – когда-то мать однажды разбила укладку и он приметил там очень похожую сорочку. Для свадьбы ему приготовила, да не судьба оказалась… Нарочно он ее никому не показывал, Далята как-то сам увидел в пожитках. Вся их жизнь бродячая проходила будто на ладони друг у друга, тут иголки не утаишь.
– Слышь… – Далята пребывал в смущении, совершенно ему не свойственном. – Ты сам-то не носишь… одолжил бы ты мне ее, а? Для игрищ? А то стыдно: вроде решили за меня княжью дочку сватать, а одет я, как холоп последний.
За полгода Коловеевы отроки пообносились, и нарядных дорогих вещей, кроме добычи из Перезванца, ни у кого не осталось. Сорочки свои они стирали в реках, и те приобретали грязно-серый цвет.
– У тебя сукман есть, – напомнил Берест. – С псом крылатым.
За отвагу при взятии перезванской твержи Коловей выделил Бересту и Даляте по хазарскому кафтану с шелковой отделкой: у Даляты на груди красовались звери, вроде псов, только с крыльями, а у Береста и вовсе не пойми кто – вроде свиньи, только с ушами больше головы.
– Так то русский сукман, хазарский, леший разбери, тьфу! Куда я в нем на велик-день пойду, на Купалии? Боги обидятся, удачи не дадут. А твоя сорочка же и сшита на удачу. В ней будет мне счастье.
– Она на мою удачу сшита.
– Разве мы с тобой не братья ныне? Одна у нас удача! Я одолею – и ты будешь в чести.
– Может, Берест сам к Благожитовой дочке свататься хочет? – вступил Мышица. – А ты его удачу перенять норовишь! Если ты сын воеводский, то теперь все тебе одному, да?
– Что ты выдумал, пустолай! – напустился на него Далята. – Я разве набивался? Коловей так решил! Потому что мой отец в славе был. А я… и не хочу вовсе. Что мне в той дочке? Может, она страшная, как медведица!
– Не хочу я ни к кому свататься! – одновременно воскликнул Берест. – Очень мне надо было!
– У него и так невеста есть! – добавил Далята.
– Она мне не невеста!
– Ну, как знаешь. Так чего – не дашь? Осрамимся мы, древляне, перед всеми женихами! – Далята вздохнул. – Жировит небось нарядный явится, что твой змей-летавец в золотой чешуе!
– Да ладно, бери, – вздохнул Берест. – Одна у нас дорожка, одна доля-счастье.
Шаря под лежанкой в поисках своего короба, Берест старался отогнать сожаление. Сам не до конца понимал, почему жаль сорочки – он ее и не надел еще ни разу, случая не было. Но потом понял: из всех его скудных пожитков это была единственная вещь, сделанная женщиной именно для него, сшитая с мыслями о нем. В былые годы – до прошлой осени – каждая ниточка на нем была спрядена материнскими руками, каждый стежок сделан с пожеланиями ему, старшему сыну, лучшей доли. В тот день, когда погиб Малин, Берест ушел оттуда в рубахе и портах. На тот свет людям больше с собой дают пожитков, чем он смог унести из родного дома. Даже гребешка своего не было. С тех пор ему собрали кое-что добрые люди – главным образом там же, в Плеснеске. Но все это было чужое. И хотя он и сейчас не мог придумать, по какому поводу надел бы сорочку Летавы, отдавать ее так же жалко, как если то был бы поминок от покойной матери.
– Отдай уж! – попросил за Даляту Мышица. – Вот раздобудет он княжью дочь, тогда и нам всем сорочек нашьет хороших, да, Величарович?
– Дали бы боги нам счастья – а все, что мое, то и ваше будет, братья! – Далята обнял за плечи их обоих одновременно, и стали они, будто Змей Горыныч с тремя русоволосыми растрепанными головами.
Правда, Даляте счастья надо, подумал Берест, роясь в коробе и отыскивая сорочку, завернутую в старый рушник и уложенную на самое дно. В тот день, когда в битве на волоке раздобыли голову Святослава киевского, все ликовали, а они с Далятой поругались. Далята рассказывал, как чуть было не разрубил пополам Свенельдича-младшего, да из-за сползшего на глаза шлема плохо видел и не сумел
